Языковая механика

Заметки о русском языке и языкознании
Канал в Телеграме

Белый лист, ильяшизм головного мозга и внутренний Людвиг

Сегодня немного о том, как писать. В блоге пока будет больше про теорию, строение языка, а про практику письма мало или даже ничего.

Сначала про простую, сто раз обговоренную, но до сих пор очень распространенную проблему. Мне, например, она часто мешала сделать работу за полчаса вместо трех.

Страх белого листа

Вот надо тебе написать что-то стоящее: ты садишься, тыкаешь в окошечко где-нибудь на «Фейсбуке», воздеваешь руки и в ужасе замираешь. Или начинаешь писать — и стираешь первую строчку. Начинаешь — и стираешь. Потому что должен получиться шедевр, а тут с порога ерунда какая-то. Внутри сидит маленький перфекционист и тихонечко так тыкает лыжной палкой в солнечное сплетение за «чтобы» в начале текста, а еще за два «наверное».

Да, пишешь ты, скорее всего, редкую фигню. Но в таких случаях лучше прогнать этого перфекциониста нафиг и просто начать писать, прямо все подряд, не стесняясь, без логики, без согласований, с опечатками. Потом отредактируешь. Будет сложно, две трети ценных (на первый взгляд) мыслей точно выкинешь, зато потом получится реально алмаз.

Ильяшизм головного мозга

О том, как создавать алмазы, рассказывает Максим Ильяхов.

У меня к Максиму смешанные чувства. С одной стороны, это первый человек, у которого получилось разработать Систему написания хороших текстов. Я вот всегда чувствую, что ноги увязают в трясине, когда надо ответить на вопрос: а почему так писать хорошо? Да потому что у меня где-то в районе печени есть специальный орган, отличающий занудные тексты от бодрых, — и это почти все, чем я могу поделиться со страждущими. А Максим разработал Систему! За это я им восхищаюсь (и немного завидую, конечно).

С другой стороны, даже с учетом того, что стиль Максима чисто информационный, тексты местами получаются слишком занудные и пересушенные, а часто просто корявые. Ит депендс, конечно, но в целом прослеживается такая фишка. Да и сам Максим сноб и задавака :) Может, я еще ревную, потому что вокруг меня одно время бушевала эпидемия ильяшизма головного мозга. Приходилось рассказывать дизайнерам про орган рядом с печенью и отмахиваться тапками. Как-то выкручивалась. Но вообще, он правда сноб и задавака, посмотрите на него :)

В любом случае советую всем, кто пишет, познакомиться с системой — подписаться на рассылку Главреда, например. Она правда работает и всегда будет полезна как база для собственного стиля.

Внутренний Людвиг

Пробирку со штаммом ильяшизма забросил Людвиг. Это удивительный человек, который умеет так посмотреть и что-то такое сказать, что ты пойдешь и построишь космический корабль. Ок, начнешь делать чертежи, переведешь кучу бумаги, обнаружишь себя, перепачканного грифелем и кетчупом, в шесть утра курящим у мусоропровода, не сделавшим ничего полезного, но в целом неплохим специалистом.

Людвиг умеет мотивировать. Он много писал и пишет о людях-тряпках и о том, как с этим бороться (и будто и сам он такой). При этом он очень крутой. И когда ты видишь крутого человека, который, как и ты, был тряпкой, даже верить как-то в себя начинаешь и хочется сделать что-то. Рекомендую всем без исключения подписаться на Недиван. И просто полазить по сайту Лю.

Но речь не об этом.

Однажды я писала умный текст. И мне казалось, что все в нем так красиво, и не канцелярско совсем, и Ильяхов там и есть, и нету — шредингирует, короче. А Людвиг мне в комментах написал: «Щи сложноваты». И я думала: «Но ведь мысль! красивая и такая необычная!» А в ушах звенело: «Щи сложноваты». И так эти щи растеклись по моей прекрасной мысли, повисли на ней жирной капустой какой-то, что стала она сама какой-то гадкой и правда нестройной. С тех пор у меня появился внутренний Людвиг, который, когда меня несет в очередную заумь, шепчет: «Щи сложноваты». И вроде получше получается.

Новый графический стиль вдохновлен прекрасной жизнью с дорогим Р.

2018  

Все написано одним кодом

Пока готовлю новые материалы, поделюсь находками — открытиями и неожиданными точками зрения.

1. Сознание хранится в микротрубочках
Профессор Роджер Пенроуз выдвинул теорию о том, что наше сознание представляет собой квантовые скачки, чисто физическое явление. Происходят эти скачки в микротрубочках — это такие палки внутри клеток, по которым транспортируются разные полезные штуки (и еще кое для чего они нужны). К теории Пенроуза натолкнуло суперсимметричное строение трубочек, а еще инфузории: эти одноклеточные в состоянии обучаться, но у них даже одного нейрона нет, не то что мозга, но есть развитый цитоскелет — микротрубочки.

2. Вермеер создавал картины по нанотехнологии
Вермеер дружил с Левенгуком — торговцем, который на досуге изобрел микроскоп, открыл эритроциты, изучил кучу мелких животных и вообще сделал много полезного. И вроде как при большом увеличении на картинах Вермеера видны белые точки, как будто он писал атомы. И поэтому его произведения так светятся изнутри.

3. Все написано одним кодом
Весь живой мир запрограммирован единым кодом. Язык ДНК инфузории или там одуванчика не отличается от нашего. Просто не задумывалась так плотно об этом раньше, но это же офигеть на самом деле!

Об этом и еще многом другом интересном рассказывается в цикле передач Татьяны Черниговской «Встреча на вершине».

2018  

Пути появления новых слов

Сегодня расскажу о том, как в русском языке появляются новые слова.

Самый популярный способ образования новых слов — деривация, то есть присоединение суффиксов или приставок, меняющих значение слова. Стол — столик, шляпа — прошляпить, смысл — бессмыслица, хайп — хайпануть.

Второй способ — расширение значений существующих слов. Мои любимые доставляет и заходит сюда относятся.

Первые два способа — продуктивные, это такие рабочие модели в языке.

Непродуктивный способ — образование слов из словосочетаний, типа сегодня, сейчас. Малопродуктивны переходы из одной части речи в другую: мороженое, сбоку, блестящий. Довольно частотны сокращения и всевозможные сложения, в том числе с аббревиацией: фото, мопед, госдума, МГУ.

И, конечно, сейчас очень много заимствований появляется, но не все они, к счастью, в языке задерживаются. В прошлом году в список слов года вошли в числе прочих хайп и биткоин — эти, думаю, останутся. В словаре, правда, будут зафиксированы лет через десять, пока это процесс небыстрый. (На картинке выше, кстати, изображен криптокотик — это специальный виртуальный котик, люди их покупают за криптовалюту, выращивают, разводят, все по-настоящему.)

Картинка — из интернета.

2018  

Автор-робот

В эпоху киборгизации очень актуален вопрос о том, где проходит граница между человеком и роботом. Бионические руки и ноги, искусственные органы, вживленные чипы. Человек остается человеком, пока у него человеческий мозг? А что если мы научимся делать искусственные нейроны, буквально переписывать мозг на цифровые носители — тогда искусственный человек останется человеком или уже будет роботом?

Тема эта непроста, по крайней мере для меня. С этико-философской точки зрения.

Возьмем вот нейросети. Они уже настолько умны, что сами пишут книги в стиле авторов. Вот, про Гарри Поттера, например, а вот «Песнь льда и пламени». Там, конечно, полная чушь пока выходит, но думаю, осмысленные тексты уже не за горами.

В связи с этим вопрос: а как воспринимать текст, написанный роботом? Что если все мысли и идеи, переданные в произведении, — плод машинной работы, а не человеческого разума? Ведь так получится, что нам будут предлагать не результаты долгих раздумий и глубоких переживаний, а холодный расчет и голую эстетику. И что с этим делать?

Тут я вижу два контраргумента:

  1. Человеческий мозг тоже в каком-то смысле компьютер, и нейросети созданы по его подобию. Есть ли между ними большая разница, точно сказать нельзя.
  2. Структуралисты и так считали, что автор — всего лишь скриптор, секретарь мозга. Произведение живет дальше без него, произведение создает сам читатель у себя в голове. Какая в таком случае разница, кто книгу написал.

Несмотря на все это, меня мысль о роботах-писателях пугает. Я совсем не уверена, что так же впечатлилась бы, например, гением Толстого, если бы его романы написал киборг. А вы что думаете?

Картинка — из интернета.

2018  

Как дети учат родной язык

Есть две точки зрения на то, как дети усваивают родной язык.

Одни ученые считают, что владение языком — врожденное свойство. То есть в каждого младенца генетически заложена лингвистическая программа, которая активируется при столкновении с конкретным языком — русским, английским или китайским. И из такого протолингвотеста лепится язык. Так думают генеративисты.

Другие ученые полагают, что мы планомерно и мучительно обучаемся языку, повторяя слова за родителями и наблюдая, как мама с папой на это реагируют. Так считают функционалисты.

Современная наука склоняется к тому, что истина где-то посередине. Уже найдены гены, частично отвечающие за языковую способность, FOX P2 например. Абсолютно все дети, в том числе дети глухих родителей, гулят во младенчестве. А вот лепечут не все — и тут наглядно прослеживается влияние социума.

Многих бесит, когда родители сюсюкают с детьми. Вот это всё: «А кто это у нас тут такой большой? А чьи это глазки? Машенькины глазки». Это сюсюканье по-научному зовется речь, обращенная к ребенку — РОР. Эта самая РОР на самом деле важна и нужна. Для РОР характерны повышение тона голоса, богатый интонационный рисунок, общая музыкальность высказываний — ребенок улавливает всё это в потоке звуков и сразу понимает, что говорят именно с ним. Ему хочется повторять эти прикольные звуки, подражать взрослому, играть с ним — говорить по очереди.

Музыкальная РОР помогает передать ребенку настроение взрослого и успокоить его. В древности умение заставить младенца вовремя замолчать спасало жизнь всему племени, да и сейчас спасает и ребенка, и маму от гнева соседей по самолету.

Интонационный и ритмический рисунки дети умеют считывать с рождения. Например, французские новорожденные плачут с повышением тона и громкости, а немецкие — по нисходящей. Причем, эти музыкальные рисунки дети услышали и запомнили еще в утробе матери.

В РОР активно выражены формантные частоты, которыми различаются гласные звуки. Поэтому дети по всему миру начинают говорить именно с гласных. Затем следуют простые губные звуки — [п], [б], [м]. Недаром первые слова как минимум европейских и американских младенцев — мама и папа. Согласно Якобсону, дети усваивают звуки языка от универсальных к идиоэтническим — от тех, что есть во всех языках к особым звукам родного языка. Поэтому русскоязычным детям долго не дается дрожащий [р], не сразу получаются аффрикаты [ч], [ц].

Любопытно, что некоторые дети стремятся точно воспроизвести звуки, в другие ритмический рисунок слова. Так вместо котенок первые могут сказать тё, а вторые — тё-тё-тё.

Еще в РОР есть клевая штука, которая тоже очень нравится детям — редупликация, то есть повторения. Все эти вжик-вжик, бах-бах, ля-ля, баю-бай и прочие мяу-мяу. Редупликации намекают ребенку, что у слов есть определенная структура, то есть они делятся на составные части.

Уменьшительные слова, диминутивы, тоже используются не просто для мимими — они сильно упрощают грамматику. Благодаря диминутивам, например, исчезает непродуктивное третье склонение: вместо мыши, например, теперь простая мышка. Слова мужского рода становятся похожи друг на друга и тоже проще склоняются: столик, планшетик, зайчик — все они оканчиваются на . Интересно, что дети начинают использовать все склонения сразу — после фазы застывших форм.

Дети осваивают грамматику поразительно быстро и точно. И сразу начинают строить слова по усвоенным моделям — часто неправильно, потому что знают только систему, а не норму. (Это явление прекрасно показано в одной из самых крутых книжек о детской речи — «От двух до пяти» К. И. Чуковского.) Подробнее об этом как-нибудь потом.

Картинки — из интернета.

2018  

Фонетическая синестезия

Некоторые люди видят цифры или буквы в определенных цветах или испытывают определенные эмоции, когда касаются каких-то предметов. То есть для человека семерка всегда красная, а буква Б — синяя, он радуется от шелковой блузы и злится от шерстяных носков. Это явление называется синестезией. Синестетами, например, были Набоков, Кандинский, Поллок и Лист.

Кандинский, композиция X

У Набокова в автобиографическом романе «Память, говори» читаем:

Долгое a английского алфавита (речь пойдет только о нем, если не оговорю иного) имеет у меня оттенок выдержанной древесины, меж тем как французское а отдает лаковым черным деревом. В эту черную группу входят крепкое g (вулканизированная резина) и r (запачканный складчатый лоскут). Овсяное n, вермишельное l и оправленное в слоновую кость ручное зеркальце о отвечают за белесоватость. Французское on, которое вижу как напряженную поверхность спиртного в наполненной до краев маленькой стопочке, кажется мне загадочным. Переходя к синей группе, находим стальную x, грозовую тучу z и черничную k. Поскольку между звуком и формой существует тонкая связь, я вижу q более бурой, чем k, между тем как s представляется не поголубевшим с, но удивительной смесью лазури и жемчуга. Соседствующие оттенки не смешиваются, а дифтонги своих, особых цветов не имеют, если только в каком-то другом языке их не представляет отдельная буква (так, пушисто серая, трехстебельковая русская буква, заменяющая английское sh, столь же древняя, как шелест нильского тростника, воздействует на ее английское представление).

Спешу закончить список, пока меня не перебили. В зеленой группе имеются ольховое f, незрелое яблоко р и фисташковое t. Зелень более тусклая в сочетании с фиалковым — вот лучшее, что могу придумать для w. Желтая включает разнообразные е да i, сливочное d, ярко-золотистое y и u, чье алфавитное значение я могу выразить лишь словами «медь с оливковым отливом». В группе бурой содержится густой каучуковый тон мягкого g, чуть более бледное j и h — коричнево-желтый шнурок от ботинка. Наконец, среди красных, b имеет оттенок, который живописцы зовут жженой охрой, m — как складка розоватой фланели, и я все-таки нашел ныне совершенное соответствие v — «розовый кварц» в «Словаре красок» Мерца и Поля.

Кандинский, композиция IX

Франц Лист, будучи капельмейстером в Веймаре, удивлял оркестр своими требованиями:

Господа, немного синее, пожалуйста! Данная нота требует этого!
Прошу вас темно-лиловый, я вас уверяю! Не так розово!

Эти люди не сумасшедшие, просто их мозг по-особому устроен. Ученые выяснили, что у синестетов активны нейронные связи, которые у обычных людей бездействуют, например между зрительным и слуховым центрами, осязательным и эмоциональным. Для синестетов далекие друг от друга в обычном представлении вещи имеют много общего. Похожий эффект наблюдается у творческих людей: поэтов, художников, музыкантов — они видят и создают емкие красивые образы, умеют находить неожиданные взаимосвязи. Поэтому изучение синестезии натолкнуло ученых на путь к разгадке тайны метафоры. Этот привычный художественный прием очень сложен с точки зрения физиологии: часто аналогии и связи находятся там, где их быть не должно — но читатели, зрители и слушатели соглашаются, и понимают, и чувствуют мысль создателя произведения.

На самом деле все мы в какой-то степени синестеты. Вот простой тест: какая из этих фигур называется кики, а какая — буба?

Ответы совпадают в 95 % случаев

Эта задачка рождает мысль о том, что мы так или иначе связываем визуальные, звуковые и тактильные ощущения — несознательно. Филолог А. П. Журавлев пошел дальше и решил выяснить, какой дополнительный смысл мы улавливаем в звуках русского языка (и буквах русского алфавита).

Для этого придумал эксперимент, в ходе которого ученый произносит звуки и показывает соответствующие им буквы, а участники эксперимента оценивают эти звукобуквы по разнообразным параметрам: хороший — плохой, нежный — грубый, женственный — мужественный, веселый — грустный, безопасный — страшный, величественный — низменный, яркий — тусклый и так далее, всего их 25.

На первый взгляд это все — дикий бред. Тем не менее ответы более 100 тысяч участников во многом совпадали: они, например, считали О более светлым, чем Ш.

Потом Журавлев начал высчитывать значения для целых слов по этим параметрам и получил, в частности, такие результаты:

Аккорд — красивый, яркий, громкий.
Барабан — большой, грубый, активный, сильный, громкий.
Милашка — нежный, женственный.
Фырчание — плохой, шероховатый, устрашающий, злой.
Дуб — большой, сильный, красивый, могучий.
Яблоко — хороший, красивый, гладкий, округлый.

Выглядит впечатляюще.

Даже если не закапываться в опыты с числами, а просто понаблюдать за тем, как мы подбираем слова, выясняется любопытное. Мы невольно чувствуем что-то неприятное в слове женщина и часто называем незнакомых особ девушками, независимо от возраста и социального статуса. Или вот юноша — будто женоподобный дохляк, вместо этого мы говорим молодой человек (тоже сомнительное обращение, но другого у нас сейчас и нет).

Кандинский, композиция VIII

Своими экспериментами Журавлев стремился доказать существование фонетической мотивированности.

Мотивированность — это очевидное для носителя языка происхождение слова. Бывает мотивированность словообразовательная: например, при взгляде на слово подоконник мы сразу понимаем, что это некое приспособление, расположенное под окном. Или слово учитель — тот, что учит. Бывает мотивированность семантическая, при которой слово получает новое, переносное значение, но связь с исходным словом все еще ясна: ручка двери, ишачить. Под фонетической мотивированностью понимается связь между звуковой формой слова и его смыслом.

Фонетической мотивированностью, безусловно, обладают звукоподражания: мяукать, гавкать, кукарекать. Но как-то слабо верится, что обычные слова типа дом или забор выглядят так, потому что содержат набор звуков, идеально подходящих под данный смысл.

Однако есть примеры, подтверждающие эту гипотезу. Например, Джон Орр обратил внимание на то, что латинское слово parvus (малый) в романских языках (выросших из латинского) заменилось другими словами, включавшими звук [i]: румынское mic, итальянское piccolo, французское petit. То есть «узкий» звук будто поддерживает небольшой размер предмета. Мы тоже чаще произносим слово маленький, чем малый — первое действительно как-то «меньше» звучит. Или слово огромный действительно будто подтверждает впечатляющий размер предмета.

Темное и тяжелое по Журавлеву слово векша заменилось легким, быстрым и ярким словом белка. Большой сильный аэроплан превратился в быстрый самолет. Но вместе с тем эксперименты Журавлева показали, что герой — это что-то яркое, плохое и низменное, кривляка — что-то подвижное и хорошее, таракан — активное, большое и могучее.

То есть фонетическая мотивированность, если и существует, самостоятельным игроком не является и напрямую на появление и изменение слов не влияет.

Эта область научных изысканий называется фоносемантикой и дает любопытные результаты. К сожалению, стопроцентных подтверждений эти гипотезы не получили и пока так и остаются на периферии серьезной науки.

Где об этом написано

А. Журавлев. Звук и смысл
В. Левицкий. Фонетическая мотивированность слова // Вопросы языкознания. 1994. Вып. 1
В. Рамачандран. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми

За идею заметки благодарю мою дорогую подругу М. — именно в ее телеграм-канале я наткнулась на книгу Журавлева.

2017  

Языковая картина мира. Чувства и эмоции

Интересно проследить разницу в мировосприятии, когда речь заходит о мыслях, чувствах и эмоциях.

Локализация эмоций

В русском языке разумным центром личности выступает голова: светлая голова, ветер в голове. Эмоциональный центр — сердце: сердце в пятки ушло, в сердцах, сердцем чую, сердиться. Иногда мы чуем нутром или кто-то сидит у нас в печенках. Но так не у всех.

В новогвинейском языке мелпа счастливый звучит как kitim kai (‘хороший живот’), печальный — kitim kit (‘плохой живот’). В удмуртском переживать будет кöт бöрдэ (‘живот плачет’), а прийтись по вкусу — кöтэ кельше (‘в живот нравиться’). В африканском языке догон kindè lògòmò — прийти в ярость (‘дать почувствовать печень’), kindè èllèmò — получить удовольствие (‘подсластить печень’). У англичан читаем be guided by one’s heart not one’s head (‘решать не разумом, а сердцем’), his heart melted with joy (‘у него сердце замерло от радости’), а также to have guts (иметь мужество, буквально ‘иметь кишки’).

Сердце, живот и печень — базовые эмоциональные центры в языках мира. Связь чувств с анатомическими органами легко объяснить с точки зрения физиологии. Когда мы волнуемся, боимся или радуемся, активно работает вегетативная нервная система: сильнее бьется сердце, кровь приливает к лицу, учащается дыхание, руки потеют, ускоряются или наоборот, замедляются, процессы в кишечнике. Это реакции, которые мы не контролируем сознательно. Ярче всего мы ощущаем эффекты в области сердца и живота. (Ни в одном языке мозг центром эмоций не является.) У кого-то определенный внутренний орган вступает единственным центром эмоций, у кого-то (частично видим и у нас) наблюдается разделение обязанностей: например, сердце отвечает за положительные эмоции, а печень — за отрицательные. Но в целом все крутится вокруг сердца, печенки и желудка-кишок.

Эмоциональная лексика

Много интересного выясняется при анализе эмоциональной лексики языка: количества, состава, синтаксической роли.

В английском, например, активных эмоциональных глаголов очень мало, из наиболее употребительных — worry, grieve, pine (чаще в ироничном смысле). Англичане предпочитают be glad, be sad, be angry — пассивные эмоциональные состояния, в которых человек не отдается чувству безраздельно. То есть подумал о чем-то, стал грустным, подумал о другом — все нормально.

Мы же выкладываемся на всю широту души. В русском языке активных эмоциональных глаголов целая куча: радоваться, грустить, волноваться, скучать, злиться, нервничать, возмущаться, восхищаться и так далее. Вербальное выражение чувств для нас — одна из важнейших функций живой речи. Отдельно стоит отметить, что добрая половина русских эмоциональных глаголов — рефлексивные, заканчиваются на -ся. Все эти эмоции возникают как бы сами по себе, независимо от желания человека, но разворачиваются на полную катушку. Это же проявляется в безличных конструкциях мне грустно, завидно, скучно, весело. Будто какая-то сила свыше наваливает на нас грусть или радость, и мы начинаем неистово выражать это чувство.

Мы вообще как-то слабо контролируем свою жизнь и не отвечаем за свои действия. Англичанин говорит I have to do it, I can do that. Мы же чаще говорим мне надо это сделать, мне можно это делать (при наличии параллельных я должен это сделать, я могу это сделать). Нам спится, хочется, работается, верится. Об английском миллионере скажут he succeeded, о русском — у него получилось, как будто это не особо от него зависело.

Очень хорошо этот взгляд на мир как на большого родителя отражается в словах обидеться и обида. Для них нет полных аналогов в других языках: английские to offend, offense, французские offenser, offense, немецкие beleidigen, Beleidigung означают ‘оскорбить, оскорбление’. Обида — это совсем другое. Тут дело не в чести, а в общей справедливости, тут жалость к себе, смешанная с претензией к окружающим.

Но несмотря на некоторую инфантильность и склонность к фатализму, мы в целом неплохие ребята:
Русские по природе своей добросердечны, но чрезвычайно зависимы от устоявшихся социальных привязанностей; они лабильны, — нерациональны, сильны, но вместе с тем недисциплинированы и испытывают потребность подчиняться некоему авторитету.
Клайд Клакхон

Где об этом написано

А. Вежбицкая. Язык. Культура. Познание
А. Зализняк, И. Левонтина, А. Шмелев. Ключевые идеи русской языковой картины мира // Отечественные записки. 2002. Вып. 3
М. Руссо. Локализация эмоций в языках мира

Иллюстрации взяты из интернета.

2017  

Языковая картина мира. Цвета

Связь языка, мышления и мировосприятия — тема сложная и волнующая. Часто можно слышать что-то вроде «немцы такие пунктуальные, потому что у них четкий язык» или «американцы больше продвинулись в информационных технологиях, потому что у них язык логичнее». Я тоже в свое время глубоко закопалась в вопросе и теперь буду постепенно рассказывать о влиянии нашего языка на то, как мы видим мир и как думаем.

Начну с цветовосприятия и цветообозначения.

Прежде всего, понятие цвета есть не во всех языках. Вот слово видеть есть во всех, а цвет — нет. То есть людям во всем мире важно передавать друг другу зрительную информацию вообще, но не для всех важно, какого предмет цвета.

С древних времен жизнь для людей делилась на дни и ночи, поэтому вполне естественно, что во многих языках большую роль играет различие между светлыми и темными цветами. В языке куку яланджи и некоторых других австралийский диалектах вообще только эти два цвета и есть — светлый (bingali) и темный (ngumbu).

В чукотском и беллонезийском три цвета — черный, белый и красный. Черным называют все темное, белым — все белое и яркое, красным — красноватые оттенки.

Красный — цвет крови и огня. Огонь согревал человека с начала времен, и жизнь без него была немыслима. Кровь — горячая сущность жизни, несущая сакральный смысл. В австралийском языке варлпири красный цвет так и называется — yalyu-yalyu, буквально кровь-кровь.

Кадр из мультфильма «Коты-аристократы»

В языке острова Ниас четыре цвета — черный (все темное), белый, красный и желтый. А у туземцев острова Мюррей есть черный, белый, красный, желтый и зеленый, синего цвета нет. (Когда островитян спросили, какого цвета небо, они ответили: golegole — черное. Ясное голубое небо в сознании аборигенов почему-то было похоже на цвет грязной воды.)

Желтый — цвет солнца, зеленый — цвет растений, синий — цвет неба. Естественно, люди называют то, что их окружает. Но почему не всем нужны отдельные цвета, если они явно присутствуют в их жизни? И почему нет языков, в которых был бы черный и, скажем, голубой? Или где кроме черного с белым был бы зеленый? Все это наводит на мысль, что называние цветов в языке как-то связано с их порядком в спектре.

Так же подумал в конце XIX века филолог Лазарь Гейгер. Он занимался ведическими поэмами и выяснил любопытное: гимны переполнены изображениями небес — рассветы и закаты, сверкание молний, темные тучи. Но прочитав даже все эти поэмы, мы не узнаем, что небо синее. Не находится синих небес и в библейских сказаниях.

К этим исследованиям Гейгера подтолкнула работа другого увлеченного человека — Уильяма Гладстона. Он изучил поэмы Гомера и поразился цветовым обозначениям. Там есть «виноцветное» море и быки, «фиолетовые» овцы, «зеленый» мед и лица. По легенде Гомер был слепым, но остальные греки слепыми-то не были! Подсказали бы поэту, что что-то не то он насочинял.

И Гейгер решил, что во времена Гомера люди просто не различали цвета, как это умеем мы сейчас. Ему вторил офтальмолог Гуго Магнус, который выдвинул теорию о том, что глаз человека постепенно эволюционировал и учился видеть сначала самые яркие цвета, красный и оранжевый, потом менее яркие желтый и зеленый — и так до конца радуги. И современники Гомера еще имели «сумеречное» зрение — то есть видели мир таким, каким он нам кажется вечером.

Мы видим разные цвета, потому что на сетчатке у нас есть особые клетки — колбочки. Колбочки бывают трех типов — каждый чувствителен к волнам определенной длины. Сами клетки только поглощают фотоны определенного участка спектра, а информация о цвете формируется уже в мозге. Палочки — клетки для ночного зрения. Они ловят очень слабые световые волны, но механизмом цветоразличения не обладают. Поэтому в сумерках нам все видится серым.

Гладстон полагал, что, с развитием изобразительного искусства и усовершенствованием красителей глаз тренировался и так мало-помалу научился различать все оттенки спектра. Поэтому и в языках нецивилизованных туземцев может не быть каких-то цветов.

Но тут нашлось два существенных противоречия: во-первых, оказалось, что у древних египтян, которые жили задолго до Гомера, был очень насыщенный словарь синего, а во вторых, при раскопках в Микенах обнаружили множество драгоценных камней — лазуритов. Лазурит синий и непрозрачный, и вряд ли греческие цари дорожили бы им так, если бы не видели его роскошный цвет — камень был бы похож на простую гальку. Кроме того, для эволюции глаза пара-тройка тысячелетий — срок очень маленький.

Теория эволюции цветного зрения через тренировку звучала, конечно, нелепо. Но другого объяснения «виноцветным» овцам и прочему долго найти не могли.

В какой-то момент ученые всерьез взялись за дело: стали проводить эксперименты и ездить в экспедиции, собирали языковой материал. Выяснилось интересное: даже если цветовой словарь какого-либо языка был очень ограничен, его носители без труда проходили цветовой тест: разбирали по парам шерстяные нитки определенных оттенков. То есть со зрением у них все было в порядке. А когда туземцев спрашивали, почему же у них нет названий каких-то цветов, они смеялись — какая глупость! Зачем нужны отдельные слова для таких оттенков?

В 1969 году лингвисты Брент Берлин и Пол Кей выпустили книжку, в которой доказывалось, что названия цветов в языках действительно появляются в том же порядке, в каком они следуют в спектре. Более того, они выяснили что народы делят спектр на цвета по схожим принципам: например, относят светло-оранжевый оттенок к желтому, бирюзовый — к голубому и так далее. И кроме того, установили, что существуют цветовые «фокусы» — «идеальные» оттенки для названий цветов, очень схожие в совершенно разных языках. Это был прорыв.

Таким образом, стало понятно, что цветоназывание явно завязано на цветовосприятии. Мы сначала даем имена цветам с наибольшей длиной волны, будто раньше их замечаем. И постепенно двигаемся по спектру от красного к фиолетовому.

Но помимо физиологии, с цветоназыванием связаны и сложившиеся культурные особенности. Синий и голубой отстоят друг от друга на спектральной линейке так же, как синий и зеленый. При этом в русском есть синий и голубой, а в английском один blue. А японскому aoi соответствуют оттенки и синего, и зеленого (поэтому в Японии необычный разрешающий сигнал светофора).

Мы делим спектр и даем названия его участкам немного по-разному. И это влияет на наше цветовосприятие. В нехитром тесте, где нужно было выбрать из трех синих квадратов один другого оттенка реакция русского человека вдвое повышалась, когда «лишний» оттенок явно переходил в «голубую» область — мозг как бы говорил: «Что тут думать, это же голубой, а не синий!» Более глубокий текст показал, что наш мозг действительно советуется с речевым центром, когда речь заходит о цветах.

Пост написан по материалам книг «Язык, культура, познание» Анны Вежбицкой и «Сквозь зеркало языка» Гая Дойчера, иллюстрации взяты из интернета.

2017  

Лингвистический уроборос

Уроборос — змей, кусающий себя за хвост, — древний символ вечности, беспрерывного чередования гибели и перерождения. В языке циклическая природа всего сущего также нашла отражение: начало и конец — исторически однокоренные слова.

В далеком праславянском (где-то до половины I тысячелетия н. э.) эти слова выглядели примерно так: *nā-kēn-dl-ŏm и *kōn-ĭk-ŏs. В корне -kōn- // -kēn- видно древнейшее индоевропейское чередование гласных. Отголоски этого чередования сегодня легко проследить в русском языке: петь // пой, мельница // помол, и, например, в английском: foot // feet, tooth // teeth.

В старославянском (примерно в IX в.) слова имели уже другой облик: начѧло и коньць. За этот период в фонетике произошло много чего интересного: изменились гласные, упростились группы согласных, конечные согласные отпали. Корень -kōn- // -kēn- выглядел уже как -kon- // -č’en- (-č’ę-) — появилось еще одно чередование, наблюдаемое в русском и сегодня: рука // ручка, река // речка, лекарь // лечить.

Ну, а там уже рукой подать до современных начало и конец: носовой [ę], обозначаемый буквой ѧ, перешел в [а], конечный [ь] отпал, а срединный перешел в [е].

Сейчас, конечно, однокоренными эти слова не являются, потому как никакой словообразовательной связи носитель между ними не видит. И тем более символичным кажется этот лингвистический уроборос.

2017  

Билингвы, рунглиш и Нинильчик

Меня поражает, как человеческий мозг обучается языку. Очень надеюсь, что в будущем плотнее займусь этой темой, а пока только книжки читаю да видео смотрю.

Когда ребенок учится говорить, в его мозге сама собой выстраивается сложная языковая система — никто специально не учит детей морфологии и синтаксису. Ребенок слышит речь родителей, начинает ее понимать и пытается повторять. В процессе этого мозг отслеживает в речевом потоке взаимосвязи и формирует на их основе четкие структуры, сам! Это же невероятно.

Человек, с рождения живущий в русскоязычной среде, легко склоняет существительные и спрягает глаголы, правильно строит управление — и все это неосознанно. Да, на письме он будет делать ошибки, потому что русская орфография основана на фонемном принципе и окончания у нас много где звучат совершенно одинаково, но русский человек никогда не скажет: «Я любите пушистые котиками».

Еще более невероятно то, что у билингвов — детей, которых с рождения окружают два языка, — в мозге выстраиваются две автономные системы. Билингвы часто начинают говорить позже, но зато сразу на двух языках. При этом у них в голове языки не путаются, и чудовищных сочетаний, за редкими исключениями, билингвы не создают.

Совсем другая ситуация у русских, переехавших в другую страну, но живущих в русскоязычной среде. Вот там появляются настоящие языковые монстры. Например, в США иммигранты из России говорят на рунглише — адской смеси русского с английским. Из английского, как правило, берутся только корни, которые встраиваются в русскую грамматику. Рунглиш отлично иллюстрирует хрестоматийная шутка:

В продуктовом магазине на Брайтон-Бич в Нью-Йорке продавщица вежливо спрашивает: «Вам турку наслайсовать или писом?» (Вам индейку порезать или кусочком? Would you like this turkey sliced or in one piece?)

Рунглиш — это не отдельный язык и не диалект, это именно смешение языков. Фонетические и грамматические особенности остаются русскими, не меняются.

Но существует реальный уникальный диалект русского языка, основанный на такой смеси русского с английским. Он сформировался в деревне Нинильчик на Аляске. В XIX веке на Аляску приезжали работники Российско-американской компании — тогда полуостров еще был частью империи. Русские колонисты женились на эскимосках и алеутках и оставались там жить. Позже Аляска перешла во владения США. Так, под влиянием английского и местных языков появился нинильчикский диалект.

Слова в диалекте по большей части обычные русские, но только те, что были в XIX веке, — нинильчик развивался в полной изоляции от Советского Союза и, соответственно, не синхронизировался с современным русским. В диалекте выявили такие выражения, как струж (рубанок), на вышке (на верхнем этаже). Около двух десятков слов заимствованы из английского — например, восхитительные рабабутси (резиновые сапоги). Из местных языков нашлось всего несколько примеров заимствований.

Диалект имеет интересные фонетические особенности: вместо звука [v] в нем используется [w], вместо русского [r] — ретрофлексный английский. Сильно модифицировано противопоставление по твердости-мягкости: по-нинильчикски говорят рэчка, риба, син, старюха.

Полностью утрачен средний род — это закономерное явление, возникающее из-за сходного звучания безударных окончаний: честная слова, сырой мяса, воронья гнездо. Частично утрачен женский род — мой шапка, пустой катушка.

Заинтересовавшимся нинильчиком рекомендую почитать статью Максима Руссо и исследование А. А. Кибрика.

Наверное, как-нибудь напишу про русские диалекты и про отличия языка от диалекта — это довольно интересный и сложный вопрос.

2017  
Ctrl + ↓ Ранее